Отмороженная литургия: в Театре наций показали спектакль «Лед» Константина Богомолова

РБК daily от 06.03.2014. Фонд Михаила Прохорова отметил свой десятилетний юбилей московской премьерой постановки романа Владимира Сорокина, осуществленной режиссером Константином Богомоловым на главной драматической сцене Польши — Театре Народовы.

Вышедший в 2002 году и быстро ставший бестселлером, «Лед» Владимира Сорокина повествует об избранной касте «людей света», способных «говорить сердцем». Бог весть, что имел в виду писатель, когда придумывал страшную сказку об отрешенных от земных забот существах с молотами из магического льда, фанатично разыскивающих себе подобных и без жалости пускающих в расход тысячи людей — бесполезных, на их взгляд, «мясных машин». Кто-то увидит здесь предостережение от неофашизма, кто-то — памфлет в адрес советской и постсоветской политической элиты. Иные сочтут книгу лишь смелым стилевым упражнением, благо Сорокин однажды обмолвился, что его романы не более чем «буквы на бумаге».

Читая Сорокина

Режиссер Богомолов отнесся к сорокинским буквам с пиететом, избрав необычный формат спектакля — литературное чтение. От автора нашумевшего мхатовского «Идеального мужа» ждали развязного политического кабаре. Ожидания опрокинуты. На сцене, заставленной креслами-кроватями (художник — Лариса Ломакина), словно в полудреме, сидят, лежат, вяловато прохаживаются одиннадцать актеров в обыденной одежде. Реплики подаются нейтрально: актеры не перевоплощаются в персонажей, но и как будто робеют принять уверенную позу всезнающих рассказчиков. На сцене потерялись меж сном и явью непримечательные, маленькие люди, не осознающие своего жизненного сюжета и вместе со зрителями внимательно читающие с экрана обильные ремарки. Они меняются ролями, ставят себя в сорокинские ситуации соитий, изнасилований и наркотических оргий, но в отсутствие высшего смысла их существование скучно, словно смертный сон. Неслучайно режиссер дополняет декорацию торжественно вынесенным на сцену гробом, а канву романа — строками 76-го ветхозаветного псалма, пессимистичнейшего из иудеохристианских текстов. Энигму сорокинского «Льда» Богомолов превращает в подобие священной книги, получая возможность высказаться о религии.

Чужое спасение

Внятность этот месседж приобретает, когда на сцену поднимается двенадцатая и главная актриса спектакля Данута Стэнка в роли сестры Храм. Мемуары русской крестьянки, обращенной в сестру света фашистами, а продолжающей миссию под прикрытием советского МГБ, Стэнка начинает читать залу с трогательной самоотдачей, словно фольклорную заплачку. Но по мере продвижения ее героини по оккультной и номенклатурной лестницам голос приобретает сталь. Исчезает забитая крестьянская девочка, появляется холеная хозяйка жизни, с брезгливой гримасой повествующая о подвигах на ниве истребления «мясных машин». Когда Храм после ареста ее покровителя Берии приходит время самой попасть под маховик репрессий, ей, словно мессии, выпадают «крестные муки»: экран на арьерсцене поднимается и обнажает пыточные камеры.

Стэнка играет высокую трагедию, ее ледяная истерика пробирает до печенок, на ее — в высшем смысле слова — страсти трудно смотреть равнодушно. Вот только режиссер каким-то чудным образом умудряется поставить между актрисой и публикой невидимую преграду, предотвращающую катарсис. Выйдя невредимой из лубянского ада, Храм одаривает публику высокомерной ухмылкой и покидает сцену, оставив зрителей — «мясных машин» — дочитать финал романа в титрах.

А режиссер заканчивает свой антирелигиозный спектакль, заставляя публику на собственной шкуре прочувствовать, что сакральное — всегда не о твоем, а о чужом спасении. Как это скучно ни прозвучит, но из гроба каждому придется выбираться самостоятельно.